Войной обожжённое детство

С экрана телевизора на меня смотрела Аня одиннадцати лет – та Аня, которую Павел Астахов спас от войны. «Взрослый ребенок», – подумала я, и мои мысли повторил Петр Толстой. Нагнув голову, он медленно отошел от нее и несколько раз повторил: «Взрослый ребенок». Я заплакала, вспомнив свое детство под Прохоровкой в 1941–1943 гг. Вот что сделала война с Аней за несколько месяцев! Страшная война, развязанная такими же фашистами, как в 1941-м. Только эта война против своего народа, против детей, женщин, стариков. Когда нас освободили от фашистской чумы в 1943-м, мы все думали: никогда такого не будет. Я педагог с 50-летним стажем. Как мы упустили целое поколение? Когда фашизм стал нормой жизни на Западной Украине? Может, это передано с генами от тех, которые в войну убивали, вешали детей, женщин целыми деревнями? В 1943 году вся наша деревня Кострома была сожжена. Думал ли тот немецкий солдат, который жег ее, о своих детях, оставшихся в Германии? Жестокость, чужая кровь – вот что нужно майдановцам в наше время.
Война… Это первое слово, с которого стала работать детская память в три года. Стоим посредине комнаты пятеро, прощаемся с отцом. Он уходит на фронт. Мама плачет. Мы с сестрами никак не можем понять, почему она плачет. А он успокаивает: «Не бойся, Надя, через два месяца вернусь, мы разгромим фашистов…». Отец, кадровый военный Степан Денисович Анисимов, с первых дней находился в наскоро собранной армии под Прохоровкой. Нас он направил к своей матери в деревню Кострома Прелестненского сельсовета Прохоровского района «переждать», как он выражался, пока вернется с фронта…
Мы ехали через станцию Прохоровка. В это время ее уже бомбили фашисты... Не знаю, каким образом мама (ей было тогда 25 лет) с тремя маленькими детьми добралась до колхоза, где жила бабушка. От станции пятнадцать километров. Младшей из нас было два года.
Недолго было тихо в деревне. Вдали, особенно к вечеру, полыхало огненное зарево. Приближаясь к нам, гремела канонада. Выли страшным железным голосом бомбы, сброшенные с немецких самолетов. Плакали женщины.
Память воскрешает детские воспоминания. Вот вижу, как через колхозное картофельное поле бегут, отступая, наши солдаты, наш генофонд (высокие, крепкие парни!). Отстреливаются из винтовок, а за ними немецкие солдаты и танки…Не знаю, добежали ли наши. Думаю, нет. Вокруг – степь, поля и ни одного холмика, где можно было бы закрепиться. К вечеру деревню заняли немцы. Те, кто видел их детскими глазами, никогда не забудут. Самые страшные, самые острые воспоминания жизни...

Недавно умирала моя родственница. Последняя фраза, которую она произнесла: «Мама, танки, танки!». Когда сейчас люди, которые этого ужаса не видели, жалуются, что живут плохо, я говорю им: «Лишь бы не было войны». Чтобы не видели наши внуки и правнуки поле боя на передовой, изрытую железом землю с неубранным урожаем, мертвых солдат, лежавших на полях и лугах, которых похоронить было некому.
Начался ад… Мама – красавица, интеллигентка, музыкант, натянула платок на глаза, чтобы фрицы не видели лицо. Деревенская хата, мы с сестренкой толчемся в коридоре. Фрицы на нашей кровати. Кошмарные ночи! Как это все могли вынести мама и бабушка?!
Пришла оккупация. Выбрали старосту на сходе, куда согнали всех взрослых, и началась жизнь, картины которой и сейчас не уходят от меня по ночам. Порублены все вишни, ими топят печи, нет яблоневых садов, исчезла даже ива на берегу речки. Немцы уводят коров. Женщины их не отдают, потому что понимают: без кормилиц детям не выжить. Стали выводить и нашу корову. Бабушка припала к ней, вцепилась, и только мама, ставшая на колени перед фрицем, спасла и корову, и бабушку.
Встают картины прошлого. Вот печка. Мы едим картофельные очистки, это хорошо помню. Немцы, шныряющие по хатам: им нужны «яйки», «млеко». Маму гонят на Прохоровку копать окопы. И бесконечный вой самолетов со скрежещущими бомбами. Я до 12 лет, испуганная, кричала: «Летит! Летит!» и падала с лежанки. Не вижу в своих кошмарах старшей сестренки Любы. Теперь-то понимаю: прятали ее от немцев.
…Наконец в деревне появились наши танки. Много танков. Своим детским умом я не понимала, что готовится наступ-ление. 1943 год. Наша армия уже сильная, вооруженная. Мама с бабушкой наскоро закапывают в землю документы, берут корову, перину и нас. Мы следуем за солдатами. Наша деревня – стратегический пункт. Населения там быть не должно.
Солдаты идут с боями – жестокими, страшными. Медицинские службы не успевают забирать раненых с поля боя. Помню, как по обе стороны проселочной дороги стоят женщины с детьми, а по дороге, наспех перевязанные, идут раненые. Женщины плачут, поят их молоком. 1943 год, август. Так называемая Курская дуга, а для нас – кошмар, ад. Мы не можем пробраться в деревню, не тронутую войной. Сидим в блиндажах. Метрах в ста от нас, на опушке леса, идет бой. Пули влетают к нам сзади, сбоку, но в нас не попадают. Я лежу около бабушки и слышу ее слова: «Внучечки, креститесь, креститесь!». Мудрой была моя бабушка. Когда фронт приближался, она взяла нас троих и тайком покрестила в церкви (отец был коммунистом, нас она называла нехристями). Садится солнце. Все сильнее крики раненых на немецком. Их никто не выносит с поля боя, так как поле под обстрелом.
Наша деревня, оказывается, была последним пристанищем немцев, потому как с августа они уже бежали, а наши солдаты, хорошо вооруженные, с жестокими боями погнали фашистов… Идут на запад солдаты, и мы с ними. Идем по обочине дороги вместе со своими кормилицами коровами. Наша Манька ранена в ногу, хромает. Но мы ведем ее: бабушка – впереди, сестренка погоняет Маньку лозиной. Я несу кастрюлю, мама – перину, которая спасала нас, когда мы останавливались на ночлег в чистом поле. Дорога занята войсками. Просто лавина солдат на мотоциклах, танках. Все они движутся непрерывным потоком. Отчетливо помню спускающихся с холма мотоциклистов.
Дорога узкая. Далеко от обочины идти нельзя: много неразорвавшихся снарядов, мин. Они и позже разрывались по полям, лугам, убивали мальчишек, животных…
Подошли к деревне, если можно было назвать деревней черные трубы, возвышающиеся над землей. Эту минуту мне никогда не забыть. Был страшный, протяжный вой деревенских баб. Мы, дети, не плакали. Пока шла война, мы быстро взрослели, в 5–6 лет выглядели маленькими старичками.
На всю деревню – два уцелевших дома. У кого были мальчики-подростки, выкопали землянку для зимовки, а остальные собрали подсолнухи и кукурузу, соорудили шалаш. Постелили сено. Не было ни единой тряпки, так как бомбы попали в погреб, где прятали перины, подушки. Все сгорело, и документы в том числе.
Глубокой осенью вся деревня собралась в двух сохранившихся домах – на полу, в углах, на полатях, на соломе. Особенно тяжело было московским беженцам. Вши, голод и начавшийся тиф сгубили многих. Заболели мама и старшая сестра. Нас чудом не тронула страшная болезнь. А мама и Люба в беспамятстве, в бреду пролежали долго. От неминуемого голода спасла нас бабушка. Мы пили молоко без крошки хлеба. Мальчишки-подростки из снарядных корпусов сделали «мельницы», в них мололи жито, пшеницу и кукурузу. Я до сих пор помню вкус мамалыги. Казалось, что лучше этой еды нет ничего на свете. Мы босиком (за три года войны из туфелек выросли), без штанишек. Первое платье тем летом мама сшила иголкой из солдатской плащ-палатки. Мы с младшей сестрой ходили долго в таких платьях, нестиранных, так как мыла не было совсем. Стирали женщины золой, заваренной и процеженной сквозь мешковину.
Весной открылась в одном из сохранившихся домов школа. Собрали всех переростков. За годы войны старшей сестренке исполнилось 11 лет. Ребята дразнили ее «тетей Любой». Прибежала, помню, Люба домой со слезами и с тех пор не училась. Окончила четырехлетку. Еще шла война.
Сорок четвертый – сорок пятый годы были голодными. Засуха высушила наскоро засеянные поля. Начался голод. Диву можно было даваться, какими терпеливыми и мужественными были дети! Не помню, чтобы кто-то из нас попросил хлеба. Низко надо кланяться всему взрослому населению, которое стойко переносило тяжкое житье, опухшим детям войны, падающим в голодные обмороки. Молча хоронили тех, кто подрывался на минах. Низкий поклон природе белгородского края, где можно было весной ходить босиком и питаться подножным кормом. Сначала это мерзлая картошка на полях (хороши котлеты без грамма муки!), потом корешки, чистая родниковая вода, конский щавель на лугах, из которого тоже пекли в печке лепешки, лебеда, паслен и… молоко.
Помню, бегаем на улице до тех пор, пока не польется кровь из носа (мы научились останавливать ее холодной водой). Бесконечные игры в войну. Я не знала, что такое кукла. Шили мячики и кукол из тряпок. Брови, нос рисовали «химическими» карандашами. Первую кук-лу я увидела у родившейся сестренки уже на Дальнем Востоке. Мне тогда было 15 лет. Вместо младшей сестренки в куклы играла я.
…Благодатный край – Белгородчина. Летом мы на лугах. Идем, скрываясь в зарослях валерианы, белой кашки. Запахи – просто чудо! Это была наша реабилитация после вой-ны. Наконец-то пришли задержавшиеся письма и похоронки. Пришло и нам извещение о том, что отец, старший лейтенант, командир роты связи, пропал без вести в июле 1941 года. Все получали за погибших пенсию, а мы – две булки коммерческого хлеба, за которыми мама ходила за семь километров от деревни. А между тем маму не выпускали из деревни до 1949 года, потому что не было документов, потому что была на оккупированной территории. Давали на трудодни малую долю только бабушке. Мы не получали ничего, несмотря на то, что мама день-деньской доила колхозных коров, а Люба пахала весной землю на быках, прорывала свеклу, работала на току, на сенокосе. А ведь было сестре всего одиннадцать лет.
Однажды мне, уже взрослой, Люба рассказала, как они с Колькой, таким же одиннадцатилетним, как она, пахали поле на быках, путали «цоб» с «цобе», и оттого быки не слушались. Колька был за плугом, он не плакал, а Люба заливалась слезами. Мы, маленькие, тоже работали в поле босиком, собирали колоски для колхоза, веяли зерно на току. Никогда не забуду день, когда организовали всех колхозников, чтобы похоронить погибших бойцов. Их останки мы нашли в яру, отделявшем колхозное картофельное поле от выгона. Я вместе с другими ребятами переносила останки в братскую могилу голыми руками.
Подросли мальчики. Стали возвращаться раненые солдаты. Начались свадьбы. Рождались дети. Бедные деревенские свадьбы. Там могли быть и слезы, и веселье от души! Невесту наряжали в марлевую накрахмаленную фату с искусственным венком, и не было невесты краше! А свадьбу праздновали всей деревней. Нас, маленьких, тоже садили за стол. Потом пели песни: русские, украинские, пели красиво, протяжно, и были солисты и подголоски. Русская душа пела, несмотря на горе, разруху, голод, холод. Пели «Степь да степь кругом», «Ой ты, хмелю-хмелю», «Распрягайте, хлопцы, коней!» и другие. Собирались у кого-нибудь из солдаток, сначала плакали, потом одна из них запевала (чаще всего мама, она очень хорошо пела). Мы слушали на завалинке. Не играли, а впитывали песни о милом, который не вернулся, о степи, где погибал ямщик, о Катюше. Нам все это было близко, как будто все, что случилось в мире, начиналось и происходило у нас в деревне. Кругом – кровь, голод, похоронки, а люди были добрые, помогали друг другу, делили вместе и горе, и радость. Я не слышала за все это время матов ни от кого, даже от вернувшегося с фронта без ноги солдата. Он никак не мог смириться со своей инвалидностью, но не ругался.
«По́мочь» – я знаю это слово с малых лет. Пришла «по́мочь» и к нам: вся деревня собралась делать нам мазанку. Это плетеная изба, забросанная коровяком, смешанным с глиной и соломой и побеленная мелом. Участвовали и мы, дети: месили смесь ногами в цыпках. Пришел дедушка с войны. Сапер, он воевал две войны, был в Первую мировую в плену, пришлось воевать и в Отечественную. Поехали колхозники в брянский лес, привезли на быках бревна для строительства домов. Помню, до 1949 года эти бревна лежали у нас около сгоревшей хаты. Дедушка работал день и ночь в колхозе. Пилил для колхоза доски (для себя было некогда). Мы целое лето – на речке, в яру, на лугах. Босиком. Помню, собирали терн. У него большие шипы. Они впивались в ноги. Раны воспалялись, и, кроме хлеба с солью, к ним ничего не прикладывали. Три дня такая рана нарывала, а потом – ничего. И снова – в яр, в запахи, особенно запахи так называемой божьей травки! От этих запахов сердце и дыхание замирало. А вечерами женщины на лужайке вспоминают прошлое. Мы крутимся здесь же, слушаем. Набегаемся за день босиком, а ноги мыть нечем – нет мыла. «Цыпки» лечим народным способом.
Пели в садах соловьи, а на небе всходила вечерняя звезда. С тех пор такой чистой и большой звезды я не видела ни разу. В конце деревни мальчик, мой ровесник, играл на сохранившейся гармошке. Девчата и парни «улицей» пели частушки – одна другой краше. Танцевали польку, краковяк. А кто-нибудь из девчат выходил в круг и выплясывал такие «колена», что дух захватывало. Красивые девчата на Белгородчине. Мне кажется, в других областях таких красивых нет.
В 1945 году, в сентябре, по-шли мы в школу. Мама поехала в Белгород взять у родственницы вещи, чтобы перешить их мне для школы. Я побежала, не дождавшись мамы, за девчонками, босая, грязная, в грязном платье…Учительница осмотрела всех и отправила меня домой. Наконец приехала мама, перешила на руках вещи, которые дали ей родственники в Белгороде, сшила тряпичные тапочки, тряпичную сумку через плечо и отвела меня в школу.
Помню, какое это счастье и радость – ходить в школу. Букварь был один на две деревни, мы передавали его до самого вечера из рук в руки. Писали на старых газетах, желтых бумажных мешках, а чернила делали из красной свеклы или бузины. До школы я не знала ни одной буквы, но радость встречи с книгой, стремление учиться было необыкновенным, я стала отличницей. Дед с войны привез две тетради с лощеными листами, и мое чистописание было самым лучшим. Во втором классе, в самом голодном послевоенном 1946 году, мы с сестренкой получили «премию» – полмешка мороженой картошки. С какой радостью несли ее домой!
Трудно было зимой и весной. Солдатские ботинки на детскую ногу были одни на двоих. По очереди с сестрой носили их в школу: я – до обеда, Тамара – после обеда. Зимой, если сестра выходила кататься с горки первой и увлекалась, я сидела у замерзшего окна и поджидала ее. Мне ведь тоже хотелось гулять. Иногда я выбегала кататься в мокрых ботинках и каталась при луне. А весной половодье заходило в хату, от него не было спасенья. Мы в бурках без галош добирались до школы через бесконечные ручьи. Можно удивляться: но мы мало болели простудными заболеваниями. Играть в прятки в соседнюю хату пробирались босиком по заснеженной завалинке. А чуть покажутся проталины на выгоне, становились на оттаявшие пятачки земли, от которой шел пар, и играли в «кандалы закованы»…
Часто думаю, отчего сейчас так недобры люди, отчего так жестоки, и теряюсь. Мы не воровали ничего: ни в поле, ни в огороде. Если кто-то вынесет кусочек хлеба на улицу, делили его на всех. Помню девочку, эвакуированную, у нее дедушка каким-то чудом сохранил пасеку. Ей давали в школу кусочек меда. Она никогда не ела одна. Нила ее звали, делилась с нами.
Наконец пришла к нам в деревню задержавшаяся гуманитарная помощь 2-го фронта. Нам с Тамарой досталось по платью. Очень красивые платья, но уже в дырах. Долго шла до нас эта помощь. Мама зашила дырки на платьях и подшила по нашему размеру. Радости не было предела. Это был 1947 год. Я кружилась на зависть девчонкам, танцевала и представляла себя артисткой.
Продолжали учиться в школе. Отец оказался прав, когда говорил, что учиться будем хорошо. Мы бежали в школу с большой радостью. Лучше наших учителей не было на всем белом свете. Они хорошо понимали наши беды, были строги к нам в учебе, но бесконечно добры в жизни. Помню Новый год. Я впервые увидела елку. Она стояла в школе, наряженная бубликами из ржаной муки, которые испекли и повесили учителя. На радость нам воспитатели в конце праздника сняли эти бублики и подарили детям. Таких вкусных подарков я больше никогда не ела.
Учителя понимали, что долго сидеть на уроке нам трудно: мы голодные, у всех малокровие. Они устраивали большие перемены, мы высыпали на улицу и играли. Я не видела в ту пору ни одного курящего мальчика. Росли мы среди конопли, льна, мака. Все знали, что из конопли делают веревки и конопляное масло, и больше ничего. А маки на огороде! Они зацветали роскошными пестрыми цветами. Можно было стоять возле них и любоваться. А чуть головки образуются, мак был еще не спелый, ели его. Весной на заливных лугах на льдинах сидели зайцы, как у дедушки Мазая. Однажды летом я поймала большого зайца и принесла домой. У нас в это время нечего было есть. Из еды помню только суп, который мы забеливали молоком. Но мама велела отнести зайца назад и выпустить на волю. Да я и сама ни о чем плохом не помышляла.
…Переходим по плетеному мостику речку и оказываемся на лугу, где растет щавель, и то тут, то там из-под ног взлетают перепелки. Они сидят на яйцах: красивых, рябоватых. Мы не подозревали в ту пору, что перепелиные яйца можно есть, а перепелок ловить, потому и росли добрыми, порядочными. Природа, на лоне которой мы выросли, воспитывала добрые чувства. Цветы и траву рвали только в Троицу, чтобы украсить зеленью хаты.
В 1949 году я окончила начальную школу. С отличием. Пример учителей определил мою будущую профессию. Я играла не только в тряпичные куклы, но и в школу. Усаживала малышей на лужайке и «учила». Школа-семилетка была в семи километрах от нас, в Прелестном. Надо было очень рано вставать, чтобы не опоздать в школу. Электроэнергии в колхозе не было, под потолком еле светились, наполняя хату чадом, «коганки», сделанные из растительного масла и серой ваты. «Семилинейки» были не у многих.
Мама прилагала огромные усилия, чтобы получить хоть какой-нибудь документ в районо, удостоверяющий личность. Наши свидетельства были наполовину сгоревшие. В Льгове Курской области жила мамина сестра, тетя Валя. Меня решили отправить к ней учиться в пятый класс. Всю осень я жила во Льгове у тети и ходила в пятый класс. В ноябре приехали наши, сняли комнату у бабушки. Картошка, которую мы привезли, заканчивалась, денег не было, не было и работы в разбитом немцами Льгове. Помогли мамины друзья – музыканты духового оркестра, в котором она играла до войны. Она устроилась на пищекомбинат, где работала раньше. Любу определили на пивзавод в Рыльске, под Курском. Стало немного легче. За отца мы получали на троих сто рублей, потому что в похоронке было не «погиб», а «пропал без вести». Мы и тому были рады. Мама отдавала деньги нам, чтобы купили школьные принадлежности. Ее жалели люди, приносили кое-какие вещи, она их перешивала нам. На весь школьный год мама шила нам по одному ситцевому платью с коротким рукавом. Школа отапливалась печами. Было холодно. Но, несмотря на это, мы с сестренкой учились хорошо. К новому году я стала отличницей. Здесь впервые мы нарядили свою елку. Настоящими игрушками. Радости не было границ.
Город по-прежнему был в руинах. В центре стоял разрушенный медицинский институт. В школу начали возвращаться с войны учителя-мужчины: по истории, военному делу, физике. Приехала молодежь, окончившая в Курске учительский институт. Запомнилась красивая молодая учительница биологии. Как увлеченно она рассказывала о тычинках и пестиках! Не было только учителя по немецкому языку. Вернее, уроки были, учителя вводили в класс учительницу-немку, настолько старую, что она сама идти не могла. Дети шумели, ничего не было слышно на уроках. Мне пришлось заниматься самообразованием. Получала пятерки за отличные переводы, а вот с разговорной речью…
Зимой мы занимались в струнном кружке при Доме культуры. Мама играла там же в духовом оркестре. Летом мы, как и в Прохоровке, бегали на речку, в бор, в яры. Все лето – босиком по раскаленному песку, которого на берегах Сейма было предостаточно. У тех девочек, у которых отцы вернулись с фронта, были велосипеды, и мы по очереди на них катались. Маме тогда было
35 лет. Она любила и ждала отца десять лет. Мужчины предлагали ей руку и сердце, но она надеялась, что отец вернется. Я окончила с отличием семилетку, и мы поехали в Курск, отдали документы в музыкальное училище. Мне было 15 лет. А когда приехал с Дальнего Востока строитель, молодой, красивый, голубоглазый мужчина, мы взяли с него слово, что он дальше будет нас учить, и «продали» маму. Так в 1953 году мы покинули малую родину и оказались в Комсомольске-на-Амуре.