Кто нам НА СЧАСТЬЕ лапу даст

СОБАКИ, увы, вынуждены тоже переживать сдвиг в сторону жестокости и душевного огрубления – такой неутешительный вывод сделал я, наблюдая, так сказать, по месту жительства отношения людей с братьями нашими меньшими.
Приграничный с Валуйским районом волоконовский хутор Владимировка находится в километре от автотрассы, ведущей к областному центру. Решившие безвозвратно завезти (не завести) «меньшего брата», по-видимому, последней «милостью» для него, годами жившего вместе с ними, почитают вытолкать его из автомашины именно у этого перекресточка. Мгновенно столкнувшись с ужасом полного одиночества и неизвестности, несчастные собаки неизменно идут к ближайшему людскому селению. Чувствовалось, в большинстве это «аристократы» – вполне ухоженные и породистые особи, знавшие сытую жизнь, неплохие манеры.

Лисичка (слышал позже, что по дворовому прозвищу Найда) – крохотное, абсолютно беззащитное создание, обладающее редкой способностью приветливо улыбаться. Уезжая с хутора, хозяева ее не бросили – забрали, за что им признание.
Однажды, приехав на дачу, обнаружил в сараюшке среднего размера рыжую собаку. К тому времени Лисичка имела обыкновение у меня гостить. Гостинцев от городского стола на троих будет кот наплакал, и я решил удалить пришелицу. Не тут-то было. Она успела уловить некое подобие скрывающегося сочувствия с моей стороны. Перед взятыми для устрашения острыми вилами она перевернулась на спину, подставив брюхо: коли!
Вскоре ее пришлось все-таки обидеть – когда она отняла у Лисички мое скромное угощение. Запустил в нее что попалось под руку – и сверх ожидания попал. Рыжая так жалобно и обиженно взвыла, что у меня отнялась всякая охота гнать ее. Так Собака (я стал звать ее только так) осталась, по сугробам и шпалам провожала меня к электричке и прощально поскуливала на перроне полустанка. А по приезде, завидя меня с другого конца хуторской улицы, радостно вскачь неслась навстречу.
Помню, вывозили из сарая остатки удобрений на заснеженный огород. Присел отдохнуть на лавку, а у сопровождавшей каждый мой «рейс» Собаки взял да и почесал за ушком. Все, не надо никаких сухариков! Передние лапы мне на грудь, и молящие глаза: почеши за ушком. И млела, истосковавшись по людской ласке.
Приехав в один из дней, Собаки в хуторке не обнаруживаю. Туда-сюда – нет как нет.
– Дядь Слав, не ищи! – сказал Сашка, сын моего лучшего хуторского друга, рано ушедшего из жизни тракториста и всеумельца Ивана Ильича Величко. – Ее уже нет.
– Кто убил?
– Не скажу…
Я знал, что сам Сашка не сделал бы этого никогда. Как-то был свидетелем «диалога» Сашки с другой хуторской собакой Джульеттой. Сашку, когда он под хмелем, Джуль­етта приладилась было облаивать.
– А кто тебе давал право голоса?
Забавный такой диалог, без намека на всякие силовые последствия. В некотором роде даже сочувственный с обеих сторон. Подвыпившему Сашке не с кем поговорить, а Джульетте скучновато на пустующей хуторской улице.
Не сказал же Сашка, кто убил Собаку, потому что не мог выдать своих, хуторских.
А ведь Собака вполне могла бы тут прожить, даже не попрошайничая. Как-то шли с нею по глубокому снегу. Чу! Сунула нос в сугроб, исчезла в нем почти совсем. Вынырнула. Вся морда в снегу, а в зубах – мышь. И такого добра в хуторе, что называется, немерено. Зачем было убивать?!
А Джульетту подбросили беременной. Она явно из охотниц за болотной и озерной дичью. Такая, наверное, делает стойку у камышей: «Здесь дичь!». Красавица, умница. В посадку, где из ящика и шиферины было сооружено подобие конуры, приходили дети с миской еды для Джульетты и ее толстолобенького сынишки. Соседка Люба Порталенко присмотрела его будущим сторожевым кобельком во двор.
Однажды Джульетта не удержалась от природного охотничьего искуса. Пришла с Любой во двор к Леле – Елене Егоровне Порталенко, а там цыплята… За содеянное Джульетта была отправлена в ссылку. Как завезли, как и вывезли…
Что тут говорить? Виновата – спутала дворовых цыплят с дичью, за которой, видимо, выводил ее на озера хозяин. Где сейчас? И жива ли умница и красавица с темными, все понимающими глазами?
Говорят, что животные живут инстинктами, что не наделены умением выстраивать логику причинно-следственных связей. Это не про Барбоскина, крупного пса несколько волчьей наружности. Однажды он с лету вскочил на разделанную в пух грядку, где я сеял семена. Достаточно было едва ли не шепотом втянуть в себя удивленное «Ах», как пес «изменился в лице», затрясся и с глубоко виноватым видом вылетел на межу. Тем же закончилась и его попытка погнаться за деловито опустившимся на огород аистом, хуторским новоселом. Один только жест неодобрительного изумления привел к тому, что Барбоскин в сторону хуторских аистов теперь даже не смотрит. Человеческие настроения и их оттенки он улавливает, что называется, на лету. А мы – об инстинктах.
Барбоскин, пусть и отдаленно схожий с волком, наследует его повадки. В укромных притененных местах роет ямы-ложи, где лучше укрываться от зноя и ненастья. Кажется, в клочья готов порвать тех из собратьев, что приближаются к его пище. А Джульетту рядом терпел и даже готов был делиться частью нечастого, по преимуществу скудного пайка. Из явной симпатии к этой свалившейся неизвестно откуда аристократке другого пола?
Не раз наблюдал собак на людских митингах, в том числе траурных. Ведут они себя там тишайше и более чем достойно. И почему фотокоры не снимают полные скорби собачьи глаза?
Не могу равнодушно пройти мимо, когда вижу, как собаки ждут своих маленьких хозяев, стайно собираясь у школ с первым звонком. Не меньше, пожалуй, чем папы с мамами, бабушки-дедушки. А вы говорите – инстинкты.
Во дворе нашего многоквартирного дома часто гостил пес по кличке Миша. Большой, чистый, с ухоженной шерстью, но, видно, уже «отпущенный» хозяевами на вольные хлеба. Абсолютно беззлобный, красивый и приветливый пес. Стоило увидеть его где-нибудь в компании таких же «вольных» и тихо произнести «Миша», как он, оторвавшись от друзей по несчастью, подбегал, чтобы толкнуться носом в колено, засвидетельствовав тем свое собачье почтение, и возвращался в компанию бродячих собратьев. Исчез, как и появился. Скорее всего застрелен или «усыплен» беспробудно. Нынче из этих преходящих и проходящих Миш хоть антологию составляй для пытливых и еще пока сострадательных детских душ. Антологию потерь по людской жестокости.
Барбоскин мудр, дипломатичен. И это с его сонмом запретов, «табу» для себя, более чем полудесятилетие гарантирует ему благорасположение хуторян. После ухода из жизни хозяев сменил статус свирепо злющего дворового на статус обходительного дипломатичного общехуторского пса. Он никогда не тронет и не испугает цыпленка, гусенка, не посмеет как-то побеспокоить малое дитя. Если облаивает, то чужака – и человека, и машину. Хутору же он добросовестно служит, гоняя по ночам лис-воровок, так и норовящих утащить со двора какую-нибудь посильную живность. Угощения хуторян сполна отрабатывает Барбоскин (это ему моя дружеская кличка, а по-общехуторскому он Шарик). Он не назойлив в попрошайничестве. Дают – бери, не дают... Так и живет в постоянных хлопотах о ночлеге в холода и ненастье (грозы боится по-детски панически), о каком-никаком прокорме и благорасположении к себе хуторян. По понедельникам, средам и пятницам его не ищи. В хуторе – «хлебные дни». Пес ходит с хуторянами к машине, завозящей продукты. Что-то да перепадет в угощение. Не заглядывая в календарь, знает дни недели. Вот тебе и инстинкты!
Сейчас много пишут о бездомных собаках, о собачьих приютах, об «усыплении» Туманов, Полканов и Найд в удобное, скрытое от глаз и ушей людских время и мало – о корнях возникновения и создания этих гуманных, а по сути предательских «милостей» для братьев наших меньших. Почему этой проблемы почти не было у нас в трудные, голодные и даже военные годы? Потому что не в чести было предательство живых душ, в том числе собачьих и кошачьих.
Нужно, наверное, чтобы было по-людски: завел – отвечай, лишен жертвенности, не способен любить – не заводи. Не для того назвал их братьями юный ясноглазый русский поэт Сергей Есенин, и уже одним только этим стал велик. Пусть посильнее врезается в память страдальчески сочувственное лицо Василия Шукшина, присевшего в перерыве съемок на корточки перед бездомным псом. Пусть вновь и вновь перечитываются «Сны Чанга» И. А. Бунина, «Белый Бим Черное ухо» Гавриила Троепольского…
Одно за другим ужасные катастрофические происшествия, словно перед концом света. Почему? Уж не платим ли по счетам неуемного нашего потребительства, возобладавшего было ложного сознания человеческого могущества и всесилия? Равновесие мыслей и действий явно нарушено, и нет заботы более важной, чем поиск путей к тому, чтобы отныне всемерно содействовать восстановлению пошатнувшегося здоровья приютившей нас природы. Дикой природы глухоманей и той, что от веков жила и дышала вместе с нами.
Джимы, дающие нам на счастье лапу, – в том вековечном ряду.